Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Истинный страх.

Он рвал нас обоих в клочья в своём ужасе. Никто не страшится смерти так, как те, кто живёт вечно. И ужас его пред ждущим адом был таков, что даже сражаясь бок о бок, мы с сестрой могли бы оказаться недостаточны. Я не мог нанести своих ударов. Кишки зажаты в одной руке, сапоги наполняются кровью. Но, сосредоточенный на нас двоих, Восс утратил чувство своего окружения. И, кроме нас троих и моей бедной Пейшенс, что стояла в стороне и молила нас перестать причинять друг другу боль, был ещё один последний игрок на той красной сцене.

— Лашанс, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Исхлёстана до кожи, — провозгласил Габриэль. — Иссечена до бескровья. И всё же та дочь и Лунного Трона, и Спасителя открыла глаза. В ней едва что-то осталось внутри, но всегда, вечно она сражалась. И, вытянув последнюю каплю силы из своего бесстрашного сердца, она подняла голову и согнула пальцы израненных рук.

— Её кровь дрожала, — сказала Селин. — Запёкшаяся вокруг тех гвоздей, вбитых сквозь её ладони. Долгие месяцы мы провели в учениях в трюме «Искательницы Рассвета». И, хоть она так и не овладела по-настоящему кровавым клинком, было одно искусство, что подруга моя сделала своим.

Её пальцы распахнулись, багряные капли брызнули сквозь воздух. И, пока они летели, она сузила защипанные слезами глаза, дыхание шипело сквозь зубы.

— За завтра.

Они сложились в иглы, рассекая воздух, мерцающие красным, острые, как бритва. Восс почуял, как они идут, увидел их в моём уме, вывернувшись в сторону в последний вздох. Но в тот краткий миг, что он смотрел, как те клинки крови проносятся безвредно мимо, мой брат ударил.

— Пьющая Пепел была пёрышком в моих руках, — выдохнул Габриэль. — Поющим серебром, пока неслась к его сердцу. Восс поймал моё запястье, губы искривлены в ненавистном, торжествующем оскале.

Селин поднялась за его спиной.

Плоть его была ослаблена — мой почерневший отпечаток ладони, трещина от удара Аарона, расширенная ещё сильнее ударом моей сестры. И в неё теперь вонзились её зубы. Восс задохнулся, голова запрокинута, полуночные глаза распахнуты. Пьющая Пепел была наставлена над его сердцем, его рука всё ещё сомкнута вокруг моего запястья. Но против блаженства Поцелуя даже у Вечного Короля не было защиты.

Когда Селин начала пить, я услышал, как Фабьен вздыхает. И, хоть он всё ещё бился со мной всем, что имел, того, что он имел, убывало с каждым глотком. Селин глотала, жадная, стонущая, когти впивались в камень той бессмертной плоти. Восс пошатнулся, сдавленный теперь меж нами, чёрные глаза моргали на небо. Я гадал, чувствовал ли он это когда-нибудь за все свои годы. Я гадал, скучно ли теперь ублюдку. Он начал дрожать, я давил на рукоять Пью, её остриё теперь утонуло сквозь его одеяние и касалось его крошащейся кожи. Но, когда колени его подломились, я услышал испуганный крик.

— Не делай ему больно!

Моя сладкая малышка Пейшенс. Вечно она была мягчайшей душой. Клянусь Богом, она, бывало, плакала, если наступала на жука. И, не в силах стоять в стороне, пока страдает тот, кто ей дорог, она бросилась на плечи Селин, молотя маленькими кулачками. Сестра моя зарычала тогда, чудовище в ней всплыло на поверхность, глаза распахнуты и черны.

— Пейшенс, назад!

— Папа́, нет!

Пьющая Пепел встретила плоть Восса, мрамор раздался, точно вода.

Вечный Король взглянул на небо, пока она вонзалась в его сердце.

— Прости меня, брат…

А затем его разорвало на части.

Конец его был громовым, жар его — обжигающим, тысяча краденых лет пришла взять своё. Меня отшвырнуло назад, точно мешок тряпья и мякины, и я врезался в одну из тех высящихся колонн и почувствовал, как кости мои дробятся. Колонна качнулась, крошась, тонны камня обрушились на меня, перетирая мои дважды сломанные кости в пыль. Но это было ничто. Ничто в сравнении с тем, что случилось с ней.

Последний угодник-среброносец глядел теперь на сестру, кровавое убийство в его глазу. Последняя Лиат глядела в ответ, непокорная, подбородок высоко вскинут.

— Это была случайность, Габриэль.

— Пошла ты.

— Я не хотела…

— ПОШЛА ТЫ!

Угодник был теперь на ногах, рёв отдавался эхом от стен, готовый вновь броситься через ту пропасть. Но, готовый к вспышке, Жан-Франсуа кивнул капитану рабов, и тот, вскинув дубинку, треснул ею угодника под колени. Дарио сделал три испуганных шага назад, когда Габриэль рухнул, всё ещё выплёвывая ненависть Селин, пока прочие рабы вновь принялись за дело, охаживая павшего человека своими дубинками.

Звук трескающейся кости звенел в камере, зубы Жан-Франсуа были стиснуты. Он отказывался смотреть, как угодника вновь избивают в кровь, глаза вместо того устремлены на чудовище через реку. Селин Кастия стояла прямо, лицо её — маска. Но маркиз увидел, как тот чёрный взор смягчается вместе с его собственным сердцем, когда он понял, что Габриэль больше не бранится.

Он плакал.

Свернувшись в клубок. Окровавленные руки на лице. Этот великан. Эта живая легенда. Плачущий, точно дитя, лишённое матери. Рыдания сотрясали его тело, глубокие до самой души и судорожные.

Гимн сломленной души.

— Что случилось, мадемуазель Кастия?

Последняя Лиат подняла взгляд от брата, встретив взор историка. Он понял теперь наконец — как те страшные раны от её Становления были в конце концов исцелены. Отчего глаза её были чистой чернотой древней, а не птенца, каким она была. Он понял теперь то чувство угрозы, что всегда испытывал в её присутствии. Кто глядел на него из того легиона за её взором.

Но он не видел теперь ничего от Вечного Короля.

Лишь девушку, какой некогда была Селин Кастия.

— Я думала лишь стряхнуть её с себя, — прошептала она. — Я не толкнула её сильно. К тому времени я была потеряна в нём, понимаешь. Вся та сила. Все те годы. Хлынули в меня. Поверх меня. Сквозь меня. Раны в моей плоти наконец затягивались, в точности как обещал Алекс в Сан-Иве столько лет назад. Но, когда я оттолкнула племянницу, тот последний глоток его хлынул мне в горло, и клинок Габриэля вонзился ему в сердце, Восс взорвался.

Нас отбросило, точно пёрышки. Пейшенс и меня. И, хоть меня и швырнуло через помост в Диор, расколов то страшное колесо, к которому она была пригвождена, моя бедная племянница…

Селин понурила голову, плача теперь,